Через двадцать лет

Полисмен, обходивший свой участок, внушительно шествовал по авеню. Внушительность эта была привычкой, а не позой: зрителей почти не было. Время едва подходило к десяти вечера, но зябкие порывы ветра с привкусом дождя почти обезлюдили улицы.

Проверяя на ходу двери, выделывая дубинкой замысловатые и искусные фигуры, то и дело оборачиваясь, чтобы окинуть бдительным оком мирную улицу, полисмен — плечистый, с чуть щеголеватой походкой — являл собой живописный образ стража общественного спокойствия. В этой округе ложились рано. Изредка попадались освещённые окна табачной лавки или круглосуточной закусочной, но почти все двери вели в магазины и конторы, давно запертые на ночь.

Примерно на середине квартала полисмен вдруг замедлил шаг. В дверях тёмной скобяной лавки, прислонившись к косяку, стоял человек с незажжённой сигарой во рту. Когда полисмен направился к нему, тот поспешил его успокоить:

— Всё в порядке, офицер. Я просто жду приятеля. Встреча назначена двадцать лет назад. Чудно звучит, а? Что ж, если хотите убедиться, что тут всё без обмана, я объясню. Лет двадцать назад на месте этой лавки был ресторан — ресторан «Большого Джо» Брейди.

— Ещё пять лет назад стоял, — сказал полисмен. — Потом его снесли.

Человек в дверях чиркнул спичкой и закурил. Огонёк осветил бледное лицо с квадратным подбородком, зоркими глазами и маленьким белым шрамом у правой брови. Булавкой для галстука ему служил крупный бриллиант в причудливой оправе.

— Двадцать лет назад, в этот самый вечер, — продолжал человек, — я ужинал здесь, у «Большого Джо» Брейди, с Джимми Уэллсом — моим лучшим другом и самым славным парнем на свете. Мы с ним выросли тут, в Нью-Йорке, вместе, как родные братья. Мне было восемнадцать, Джимми — двадцать. Наутро я уезжал на Запад, искать удачи. А Джимми из Нью-Йорка было никакими силами не вытащить: он считал, что это единственное место на земле. Ну вот, в тот вечер мы и уговорились встретиться здесь снова ровно через двадцать лет, день в день и час в час, как бы ни сложилась жизнь и откуда бы ни пришлось ехать. Мы рассудили, что за двадцать лет у каждого определится судьба и сколотится состояние — уж какое кому суждено.

— Любопытная история, — сказал полисмен. — Только, по-моему, многовато времени между встречами. А с тех пор как вы уехали, от друга были какие-нибудь вести?

— Ну да, какое-то время мы переписывались, — ответил тот. — Но через год-другой потеряли друг друга из виду. Понимаете, Запад — штука огромная, а я по нему мотался во все концы, только поспевай. Но я знаю: если Джимми жив, он сюда придёт, потому что вернее и надёжнее его на всём свете не было. Он не забудет. Я проехал тысячу миль, чтобы постоять сегодня вечером в этих дверях, и дело того стоит, если мой старый товарищ объявится.

Ожидающий вынул красивые часы, крышки которых были усыпаны мелкими бриллиантами.

— Без трёх минут десять, — объявил он. — Ровно в десять мы тогда и расстались у дверей ресторана.

— А на Западе вы, видать, неплохо устроились? — спросил полисмен.

— Ещё бы! Хорошо бы Джимми преуспел хоть вполовину. Он, правда, был из тех, кто тянет лямку, хоть и золотой парень. А мне, чтобы сколотить капиталец, пришлось тягаться с самыми острыми умами. В Нью-Йорке человек идёт по накатанной. Чтобы наточить его как бритву, нужен Запад.

Полисмен крутанул дубинку и сделал шаг-другой.

— Ну, мне пора. Надеюсь, ваш друг всё-таки придёт. А если опоздает — уйдёте ровно в десять?

— Ну уж нет! — сказал тот. — Дам ему по меньшей мере полчаса. Если Джимми есть на этом свете, он за это время придёт. Счастливо, офицер.

— Доброй ночи, сэр, — сказал полисмен и двинулся дальше по участку, на ходу проверяя двери.

Теперь сеялась мелкая холодная морось, а ветер, прежде налетавший неровными порывами, дул ровно и сильно. Редкие прохожие, какие ещё попадались в этом квартале, понуро и молча спешили по своим делам, подняв воротники и засунув руки в карманы. А в дверях скобяной лавки курил сигару и ждал человек, проехавший тысячу миль ради встречи — ненадёжной почти до нелепости — с другом юности.

Он прождал минут двадцать, и тут с противоположного тротуара торопливо перешёл через улицу высокий человек в длинном пальто с поднятым до ушей воротником. Он направился прямо к ожидающему.

— Это ты, Боб? — неуверенно спросил он.

— Это ты, Джимми Уэллс? — воскликнул человек в дверях.

— Боже ты мой! — вскричал пришедший, стиснув обе руки собеседника в своих. — Да это же Боб, как пить дать! Я был уверен, что застану тебя здесь, если ты ещё жив. Ну и ну!.. Двадцать лет — долгий срок. Старого ресторана больше нет, Боб; жаль, а то бы мы снова там поужинали. Ну, как обошёлся с тобой Запад, старина?

— Лучше некуда: дал всё, чего я у него просил. А ты здорово изменился, Джимми. Я и не помнил, что ты такой рослый — дюйма на два-три выше, чем мне казалось.

— Да я немного подрос уже после двадцати.

— А в Нью-Йорке ты как, Джимми, преуспел?

— Так себе. Служу в одном из городских ведомств. Пойдём, Боб, я знаю тут одно местечко — там и потолкуем как следует о старых временах.

Они зашагали вверх по улице под руку. Человек с Запада, чьё самомнение раздулось от успехов, принялся излагать историю своей карьеры. Второй, утонув в пальто, слушал с интересом.

На углу сияла электрическими огнями аптека. Очутившись в этом слепящем свете, оба одновременно повернулись и взглянули друг другу в лицо.

Человек с Запада вдруг остановился и высвободил руку.

— Ты не Джимми Уэллс, — отрезал он. — Двадцать лет — долгий срок, но не настолько, чтобы у человека римский нос превратился в курносый.

— Зато хорошего человека он иной раз превращает в дурного, — сказал высокий. — Вы уже десять минут как арестованы, «Шёлковый» Боб. Чикаго подозревает, что вы могли заглянуть в наши края, и телеграфирует, что желает с вами потолковать. Пойдёте тихо? Вот и разумно. А теперь, прежде чем мы двинемся в участок, — вот записка, которую меня просили вам передать. Можете прочесть её здесь, у витрины. Это от патрульного Уэллса.

Человек с Запада развернул протянутый ему клочок бумаги. Когда он начал читать, рука его была тверда, но к концу слегка задрожала. Записка была довольно короткой.

Боб, я был на условленном месте вовремя. Когда ты чиркнул спичкой, чтобы закурить, я увидел, что это лицо человека, которого разыскивают в Чикаго. Сам я этого почему-то сделать не смог, поэтому сходил и попросил агента в штатском взяться за дело.

Джимми