Как это случилось

Она была пишущим медиумом. Вот что она написала:

Кое-что из того вечера я помню совершенно отчётливо, а кое-что — будто смутные, обрывочные сны. Оттого-то так трудно рассказать обо всём связно. Теперь я понятия не имею, что за дело привело меня в Лондон и почему я возвращался так поздно. Эта поездка просто сливается со всеми прочими моими поездками в Лондон. Но с той минуты, как я сошёл с поезда на маленькой сельской станции, всё необычайно ясно. Я могу пережить это заново — каждое мгновение.

Я отлично помню, как шёл по платформе и взглянул на освещённые часы в дальнем её конце: они показывали половину двенадцатого. Помню и то, как прикидывал, успею ли добраться домой до полуночи. Потом помню большой автомобиль, который ждал меня у выхода, — слепящие фары, блеск начищенной меди. Это был мой новый тридцатисильный «Робур», доставленный только в тот день. Помню ещё, как спросил Перкинса, моего шофёра, как машина показала себя в дороге, и он ответил, что, по его мнению, превосходно.

— Попробую-ка её сам, — сказал я и забрался на водительское место.

— Передачи тут не такие, как прежде, — сказал он. — Может быть, сэр, лучше поведу я?

— Нет, мне хочется её испытать, — сказал я.

И мы тронулись в путь: до дома было пять миль.

На моей старой машине передачи были устроены так, как их всегда устраивали прежде: рычаг переставлялся из выреза в вырез на планке. Здесь же, чтобы включить высшие передачи, рычаг надо было проводить через прорези кулисы. Освоить это было нетрудно, и вскоре мне показалось, что я разобрался. Глупо, конечно, было осваивать новую систему в темноте, но люди часто делают глупости, и не всегда за них приходится платить сполна. Всё шло отлично, пока я не добрался до Клейстолл-Хилла. Это один из самых скверных холмов в Англии: спуск длиной в полторы мили, местами с уклоном один к шести, и с тремя довольно крутыми поворотами. Ворота моего парка стоят у самого его подножия, на большой лондонской дороге.

Мы только перевалили через гребень, где спуск круче всего, и тут начались неприятности. Я шёл на высшей передаче и хотел перевести машину на свободный ход, но рычаг застрял между передачами, и пришлось вернуть его на высшую. Машина к тому времени уже сильно разогналась, и я разом нажал оба тормоза — и они один за другим отказали. Когда я почувствовал, что лопнул ножной тормоз, я ещё не слишком встревожился, но когда налёг всем весом на ручной, а рычаг с лязгом ушёл до упора, ни за что не зацепившись, меня прошиб холодный пот. Теперь мы уже буквально неслись вниз по склону. Фары светили ярко, и первый поворот я прошёл благополучно. Потом одолели и второй, хотя едва не угодили в канаву. Дальше шла миля прямой дороги, внизу — третий поворот, а за ним ворота парка. Если бы только влететь в эту гавань, всё было бы в порядке: подъём к дому сам остановил бы машину.

Перкинс держался великолепно. Мне хотелось бы, чтобы об этом знали. Он был совершенно хладнокровен и собран. Я с самого начала подумывал направить машину в откос, и он угадал моё намерение.

— Я бы не стал, сэр, — сказал он. — На такой скорости она непременно перевернётся, и мы окажемся под ней.

Он, конечно, был прав. Перкинс дотянулся до выключателя зажигания и заглушил мотор, так что теперь мы шли свободным ходом, но всё равно мчались с чудовищной скоростью. Он положил руки на руль.

— Я удержу её ровно, — сказал он, — если вы решитесь прыгнуть и попытать счастья. Этот поворот нам ни за что не пройти. Лучше прыгайте, сэр.

— Нет, — сказал я, — я останусь до конца. А вы прыгайте, если хотите.

— Я останусь с вами до конца, сэр, — сказал он.

Будь это старая машина, я бы рванул рычаг на задний ход и посмотрел бы, что выйдет. Наверное, у неё сорвало бы зубья шестерён или она как-нибудь ещё разлетелась бы на куски, но это был бы шанс. А так я был беспомощен. Перкинс попытался перебраться на мою сторону, но на такой скорости это было невозможно. Колёса гудели, как сильный ветер, а большой кузов скрипел и стонал от напряжения. Но фары светили ярко, и править можно было с точностью до дюйма. Помню, я подумал, каким страшным и вместе с тем величественным зрелищем мы показались бы любому встречному. Дорога была узкая, и для всякого, кто оказался бы у нас на пути, мы были просто огромной, ревущей, золотой смертью.

Поворот мы прошли, взлетев одним колесом на три фута вверх по откосу. Я решил, что теперь-то мы точно перевернёмся, но машина на миг пошатнулась, выпрямилась и рванулась дальше. Это был третий поворот, последний. Оставались только ворота парка. Они были впереди, но, как назло, не прямо перед нами, а ярдах в двадцати левее, на главной дороге, куда мы вылетали. Может быть, я бы и справился, но, видно, рулевое управление пострадало, когда мы налетели на откос. Руль поворачивался туго. Мы вылетели с просёлка. Я увидел слева открытые ворота. Я крутанул руль, вложив в рывок всю силу запястий. Мы с Перкинсом разом бросились всем телом вбок, и в следующее мгновение, на скорости пятьдесят миль в час, моё правое переднее колесо со всего маху ударилось в правый столб моих собственных ворот. Я услышал грохот. Я почувствовал, что лечу по воздуху, а потом… а потом!..

⁂

Когда я снова осознал, что существую, я оказался в кустарнике, в тени дубов, на той стороне подъездной аллеи, где стоит сторожка. Рядом со мной стоял человек. Сперва я решил, что это Перкинс, но, взглянув ещё раз, увидел, что это Стэнли — мы с ним несколько лет назад были знакомы по колледжу, и я питал к нему самую искреннюю привязанность. В Стэнли всегда было что-то особенно мне близкое, и я с гордостью думал, что и сам значу для него нечто подобное. Сейчас я удивился, увидев его, но я был как во сне — голова кружилась, меня трясло, и я готов был принимать всё как есть, ни о чём не спрашивая.

— Ну и авария! — сказал я. — Боже правый, какая страшная авария!

Он кивнул, и даже в темноте я разглядел, что он улыбается той мягкой, чуть грустной улыбкой, которая всегда была для меня неотделима от него.

Пошевелиться я совсем не мог. Да мне, по правде сказать, и пробовать не хотелось. Но чувства мои были необычайно обострены. Я видел обломки машины в свете движущихся фонарей. Видел кучку людей и слышал приглушённые голоса. Там были привратник с женой и ещё один-два человека. На меня они не обращали никакого внимания и хлопотали вокруг машины. Потом вдруг я услышал крик боли.

— Его придавило. Поднимайте потихоньку! — крикнул кто-то.

— Пустяки, это только моя нога! — отозвался другой голос, и я узнал Перкинса. — Где хозяин? — крикнул он.

— Я здесь, — ответил я, но они, кажется, меня не слышали. Все склонились над чем-то, что лежало перед машиной.

Стэнли положил руку мне на плечо, и от его прикосновения на меня снизошёл невыразимый покой. Мне было легко и радостно, несмотря ни на что.

— Боли, конечно, нет? — спросил он.

— Никакой, — сказал я.

— Её никогда не бывает, — сказал он.

И тут меня вдруг захлестнуло изумление. Стэнли! Стэнли! Да ведь Стэнли умер от брюшного тифа в Блумфонтейне, во время Бурской войны!

— Стэнли! — вскрикнул я, и слова, казалось, застряли у меня в горле. — Стэнли, ты ведь умер.

Он посмотрел на меня всё с той же мягкой, чуть грустной улыбкой.

— Ты тоже, — ответил он.