Леди или тигр?

В стародавние времена жил полуварварский король, чьи идеи, хотя и несколько отшлифованные и отточенные прогрессивностью далёких латинских соседей, оставались всё же размашистыми, пышными и ничем не стеснёнными, как и подобало варварской его половине. Это был человек буйной фантазии и к тому же власти столь неодолимой, что по своей воле он обращал разнообразные свои фантазии в факты. Он весьма любил совещаться сам с собой, и стоило ему с самим собою о чём-нибудь условиться, как дело было сделано. Когда все члены его домашней и государственной системы плавно двигались каждый по назначенному пути, нрав его был мягок и благодушен; но стоило случиться малейшей заминке и какому-нибудь из его светил сойти с орбиты, как он становился ещё мягче и благодушнее, ибо ничто не доставляло ему такого удовольствия, как выпрямлять кривизны и сокрушать неровности.

Среди заимствованных понятий, сокративших его варварство наполовину, была и публичная арена, где зрелищами доблести, человеческой и звериной, облагораживали и просвещали умы его подданных.

Но и тут дала себя знать его буйная варварская фантазия. Королевская арена была построена не затем, чтобы народ мог внимать рапсодиям умирающих гладиаторов, и не затем, чтобы он наблюдал неизбежную развязку спора между религиозными убеждениями и голодными челюстями, а для целей, куда более пригодных к тому, чтобы расширять и развивать умственные силы народа. Этот огромный амфитеатр с кольцами галерей, таинственными подземельями и потайными ходами служил орудием поэтической справедливости: здесь по приговору беспристрастного и неподкупного случая либо каралось преступление, либо вознаграждалась добродетель.

Когда подданного обвиняли в преступлении, достаточно важном, чтобы заинтересовать короля, всенародно объявляли, что в назначенный день участь обвиняемого решится на королевской арене — сооружении, вполне заслуживавшем такого названия: хотя форма и устройство его были заимствованы издалека, назначение его родилось исключительно в голове этого человека, который, будучи королём до кончиков ногтей, признавал над собой власть любой традиции ровно настолько, насколько это было угодно его фантазии, и прививал к каждой заимствованной форме человеческой мысли и деятельности пышную поросль своего варварского идеализма.

Когда весь народ собирался на галереях, а король в окружении двора восседал высоко на парадном троне по одну сторону арены, он подавал знак, под ним открывалась дверь, и обвиняемый подданный выходил на арену. Прямо напротив, на другой стороне огороженного пространства, были две двери, совершенно одинаковые, рядом одна с другой. Долг и привилегия подсудимого состояли в том, чтобы прямиком пройти к этим дверям и открыть одну из них. Он мог открыть любую, какую пожелает: ничто не направляло его и не влияло на него, кроме упомянутого выше беспристрастного и неподкупного случая. Если он открывал одну, из неё выходил голодный тигр — самый свирепый и жестокий, какого только удавалось раздобыть, — который тотчас бросался на него и разрывал в клочья в наказание за вину. Едва дело преступника решалось таким образом, раздавался скорбный звон железных колоколов, наёмные плакальщики, расставленные по внешнему краю арены, поднимали великий вой, и огромная толпа, понурив головы и сокрушаясь сердцем, медленно брела по домам, горько сетуя, что столь юный и прекрасный — или столь пожилой и почтенный — человек заслужил столь страшную участь.

Но если обвиняемый открывал другую дверь, из неё выходила леди, самая подходящая ему по летам и положению, какую его величество мог выбрать среди прекрасных своих подданных, и с этой леди его немедленно венчали в награду за невиновность. Неважно, что у него, быть может, уже были жена и дети или что сердце его было отдано избраннице, которую он нашёл себе сам: король не позволял подобным второстепенным обстоятельствам мешать его великому замыслу кары и награды. Церемония, как и в первом случае, совершалась немедленно и прямо на арене. Под королём открывалась другая дверь, и к месту, где бок о бок стояла пара, выступал священник, а следом хор певчих и танцующие девушки, которые играли на золотых рогах радостные напевы и ступали в лад эпиталаме; и венчание совершалось быстро и весело. Тогда весёлые медные колокола заливались праздничным звоном, народ радостно кричал «ура», и невинный, перед которым шли дети, усыпая его путь цветами, вёл молодую жену домой.

Таков был полуварварский способ, которым король вершил правосудие. Совершенная его справедливость очевидна. Преступник не мог знать, из какой двери выйдет леди. Он открывал любую по своему выбору, не имея ни малейшего понятия, будет ли он в следующее мгновение съеден или женат. Иногда тигр выходил из одной двери, иногда из другой. Решения этого суда были не только справедливы, но и бесповоротно окончательны: обвиняемый, обнаружив, что виновен, тотчас же нёс наказание, а обнаружив, что невинен, получал награду тут же, на месте, нравилось ему это или нет. От приговоров королевской арены спасения не было.

Учреждение это пользовалось большой любовью. Собираясь в один из великих судных дней, народ никогда не знал, увидит ли он кровавую расправу или развесёлую свадьбу. Этот элемент неопределённости придавал событию интерес, какого иначе оно бы не достигло. Так массы получали развлечение и удовольствие, а мыслящая часть общества не могла упрекнуть этот порядок в несправедливости: разве обвиняемый не держал всё дело в собственных руках?

У этого полуварварского короля была дочь, цветущая, как самые пышные его фантазии, и с душою столь же пылкой и властной, как его собственная. Как водится в подобных случаях, она была зеницей его ока, и любил он её больше всего человечества. Среди его придворных был юноша того благородства крови и той скромности звания, какими обычно наделены условные романтические герои, влюблённые в царственных дев. Эта царственная дева была своим возлюбленным вполне довольна, ибо в красоте и храбрости ему не было равных во всём королевстве, а любила она его со страстью, в которой было довольно варварства, чтобы сделать её чрезвычайно жаркой и сильной. Роман этот благополучно продолжался много месяцев, пока однажды король случайно не узнал о его существовании. Король нисколько не колебался и не сомневался относительно своего долга в сём деле. Юношу немедленно бросили в темницу, и был назначен день суда на королевской арене. Случай был, разумеется, особой важности, и его величество, как и весь народ, живо интересовался ходом и развитием этого процесса. Никогда прежде не бывало подобного дела; никогда прежде подданный не дерзал полюбить дочь короля. В последующие годы такие вещи сделались вполне обыкновенными, но тогда они были в немалой степени новы и ошеломительны.

Тигриные клетки королевства обыскали в поисках самых диких и беспощадных зверей, чтобы выбрать для арены лютейшее из чудовищ; а ряды юных и прекрасных девиц по всей стране тщательно осмотрели сведущие знатоки, дабы у молодого человека была достойная невеста, если судьба не уготовит ему иной участи. Разумеется, все знали, что деяние, в котором обвиняли юношу, было совершено. Он любил принцессу, и ни он, ни она, ни кто-либо другой не помышлял этого отрицать; но король и подумать не мог о том, чтобы позволить подобному факту помешать работе суда, доставлявшего ему столько радости и удовлетворения. Как бы дело ни обернулось, от юноши так или иначе избавятся; а король получит эстетическое наслаждение, наблюдая за ходом событий, которые и определят, дурно ли поступил молодой человек, позволив себе полюбить принцессу.

Назначенный день настал. Отовсюду, из ближних мест и из дальних, стекался народ и заполнял огромные галереи арены, а толпы, не сумевшие пробиться внутрь, теснились у её наружных стен. Король и двор заняли свои места напротив дверей-близнецов — этих роковых врат, столь страшных в своём сходстве.

Всё было готово. Подали знак. Под королевской ложей открылась дверь, и возлюбленный принцессы вышел на арену. Высокий, красивый, светлолицый, он был встречен тихим гулом восхищения и тревоги. Половина зрителей и не подозревала, что среди них живёт такой великолепный юноша. Неудивительно, что принцесса его полюбила! Как ужасно, что он оказался здесь!

Выйдя на арену, юноша, как требовал обычай, обернулся, чтобы поклониться королю, но о королевской особе он вовсе не думал: глаза его были устремлены на принцессу, сидевшую по правую руку от отца. Если бы не варварская половина её натуры, принцессы, вероятно, здесь бы не было; но её страстная, пылкая душа не позволила ей пропустить событие, которое так страшно её касалось. С той минуты, как вышел указ, что её возлюбленный решит свою участь на королевской арене, она ни днём ни ночью не думала ни о чём, кроме этого великого события и всего, что было с ним связано. Обладая большей властью, влиянием и силой характера, чем кто-либо из тех, кого прежде касалось подобное дело, она сделала то, чего не делал никто, — она завладела тайной дверей. Она знала, в которой из двух комнат за этими дверями стоит клетка тигра с открытой передней стенкой, а в которой ждёт леди. Сквозь эти толстые двери, изнутри плотно завешенные шкурами, ни звук, ни намёк не могли донестись до того, кто подойдёт поднять щеколду одной из них. Но золото и сила женской воли открыли принцессе эту тайну.

И она не только знала, в какой комнате стоит леди, готовая выйти, вся в румянце и сиянии, если откроют её дверь, — она знала, кто эта леди. Наградой обвиняемому юноше, если он окажется невиновен в преступлении — в дерзости стремиться к той, что настолько выше его, — избрали одну из самых красивых и прелестных придворных девиц; и принцесса её ненавидела. Не раз она видела — или ей казалось, что видела, — как это прелестное создание бросает восхищённые взгляды на её возлюбленного, и порою ей думалось, что взгляды эти замечены и даже встречают ответ. Иногда она видела, как они разговаривают; длилось это минуту-другую, не больше, но за короткий срок можно сказать многое; быть может, речь шла о самых пустячных предметах, но откуда ей было это знать? Девушка была прелестна, но она посмела поднять глаза на возлюбленного принцессы; и со всем неистовством дикой крови, доставшейся ей через долгие поколения сплошь варварских предков, принцесса ненавидела ту, что краснела и трепетала за безмолвной дверью.

Когда возлюбленный обернулся и посмотрел на неё и глаза их встретились — а она сидела бледнее и белее всех в необъятном море встревоженных лиц, — он увидел, благодаря той способности мгновенного постижения, которая даётся душам, слившимся в одну, что она знает, за какой дверью притаился тигр, а за какой стоит леди. Он и ждал, что она будет знать. Он понимал её натуру, и душа его была уверена, что принцесса не успокоится, пока не разгадает то, что скрыто от всех прочих зрителей, даже от короля. Единственная надежда юноши, в которой была хоть какая-то доля определённости, держалась на том, что принцессе удастся разгадать эту тайну; и в тот миг, когда он взглянул на неё, он увидел, что ей удалось, — как и знал в душе, что удастся.

И тогда быстрый и тревожный его взгляд задал вопрос: «Которая?» Она поняла его так же ясно, как если бы он выкрикнул это со своего места. Нельзя было терять ни мгновения. Вопрос был задан в одну вспышку; ответить на него нужно было в другую.

Её правая рука лежала на мягкой обивке парапета перед нею. Она подняла кисть и сделала лёгкое быстрое движение вправо. Никто, кроме возлюбленного, этого не видел. Все глаза, кроме его глаз, были прикованы к человеку на арене.

Он повернулся и твёрдым, быстрым шагом пошёл через пустое пространство. Все сердца перестали биться, все затаили дыхание, все взгляды неподвижно впились в этого человека. Ни на миг не поколебавшись, он подошёл к правой двери и открыл её.

И вот в чём суть всей истории: кто вышел из этой двери — тигр или леди?

Чем больше мы размышляем над этим вопросом, тем труднее на него ответить. Тут требуется изучить человеческое сердце, а оно ведёт нас извилистыми лабиринтами страстей, откуда нелегко найти выход. Подумайте об этом, прекрасная читательница, — но не так, будто решение зависит от вас самой, а так, будто оно зависит от этой горячей, полуварварской принцессы, чья душа раскалена добела соединённым пламенем отчаяния и ревности. Она потеряла его — но кому он достанется?

Как часто наяву и во сне она вздрагивала в диком ужасе и закрывала лицо руками, представляя, как её возлюбленный открывает дверь, за которой ждут жестокие клыки тигра!

Но насколько чаще видела она его у другой двери! Как в горестных своих грёзах скрежетала она зубами и рвала на себе волосы, видя, как он вздрагивает от восторга, открыв дверь леди! Как горела её душа в муке, когда она видела, как он бросается навстречу той женщине с пылающими щеками и торжествующим блеском в глазах; когда видела, как он уводит её, весь озарённый радостью вновь обретённой жизни; когда слышала ликующие крики толпы и неистовый звон счастливых колоколов; когда видела, как священник со своей весёлой свитой подходит к паре и прямо у неё на глазах делает их мужем и женой; и когда видела, как они уходят вдвоём по дорожке из цветов под громовые крики развеселившейся толпы, в которых тонул и пропадал её единственный отчаянный вопль!

Не лучше ли ему умереть сразу и уйти ждать её в блаженные пределы полуварварской вечности?

И всё же — этот страшный тигр, эти вопли, эта кровь!

Решение своё она указала в одно мгновение, но приняла его после многих дней и ночей мучительных раздумий. Она знала, что её спросят, она решила, какой даст ответ, и, ни на миг не поколебавшись, двинула рукой вправо.

Вопрос о её решении не из тех, что можно обсуждать легкомысленно, и не мне притязать на роль единственного, кто способен на него ответить. А потому я оставляю его всем вам: кто же вышел из открытой двери — леди или тигр?