Рука

Господина Бермютье, судебного следователя, обступили кружком: он высказывал своё мнение о загадочном деле в Сен-Клу. Вот уже месяц это необъяснимое преступление сводило Париж с ума. Никто ничего не понимал.

Господин Бермютье стоял спиной к камину и говорил: сопоставлял улики, разбирал различные мнения, но выводов не делал.

Несколько женщин поднялись с мест, чтобы подойти поближе, и так и остались стоять, не сводя глаз с бритых губ следователя, с которых слетали веские слова. Они вздрагивали, трепетали, сжимались от любопытного страха — от жадной, ненасытной тяги к ужасу, что неотступно живёт в их душе и терзает их, как голод.

Одна из них, бледнее остальных, проговорила в наступившей тишине:

— Какой ужас. Это граничит со «сверхъестественным». Так никто ничего и не узнает.

Следователь обернулся к ней:

— Да, сударыня, вероятно, так никто ничего и не узнает. Что же до слова «сверхъестественное», которое вы сейчас произнесли, то оно здесь ни при чём. Перед нами преступление весьма ловко задуманное, весьма ловко исполненное и до того окутанное тайной, что нам не удаётся высвободить его из непроницаемых обстоятельств, которые его окружают. А вот мне самому когда-то довелось вести дело, к которому, право, как будто примешивалось нечто фантастическое. Впрочем, его пришлось прекратить: прояснить его не было никакой возможности.

Несколько женщин заговорили разом, так быстро, что их голоса слились в один:

— Ах, расскажите!

Господин Бермютье важно улыбнулся, как и подобает улыбаться судебному следователю, и продолжал:

— Только не подумайте, будто я хоть на мгновение допускал в этой истории что-то сверхчеловеческое. Я верю лишь в естественные причины. Но если бы для того, чего мы не понимаем, мы вместо слова «сверхъестественное» пользовались попросту словом «необъяснимое», было бы куда лучше. Во всяком случае, в деле, о котором я вам расскажу, меня взволновали прежде всего обстоятельства сопутствующие, обстоятельства, так сказать, подготовительные. Итак, вот факты.

Я служил тогда судебным следователем в Аяччо — маленьком белом городке, прилёгшем на берегу дивного залива, который со всех сторон обступили высокие горы.

Вести мне там приходилось главным образом дела о вендетте. Попадаются среди них великолепные, драматичные донельзя, свирепые, героические. Там встречаешь самые прекрасные сюжеты мести, о каких только можно мечтать: вековую ненависть, что на время затихает, но никогда не гаснет, гнусные хитрости, убийства, которые превращаются в бойню и становятся чуть ли не славными подвигами. Два года я только и слышал что о цене крови, об этом страшном корсиканском предрассудке, который велит мстить за всякую обиду и самому обидчику, и его потомкам, и родне. Я повидал зарезанных стариков, детей, двоюродных братьев; голова у меня была полна этими историями.

И вот однажды я узнал, что какой-то англичанин снял на несколько лет небольшую виллу в глубине залива. Он привёз с собой слугу-француза, которого нанял по дороге, в Марселе.

Вскоре всех уже занимала эта странная личность. Он жил в доме один и выходил лишь затем, чтобы поохотиться или порыбачить. Ни с кем не разговаривал, в город не наведывался никогда и каждое утро час-другой упражнялся в стрельбе из пистолета и карабина.

О нём стали складывать легенды. Говорили, что это важная особа, бежавшая с родины по политическим причинам; потом стали утверждать, что он скрывается, совершив чудовищное преступление. Приводили даже особенно жуткие подробности.

Как судебный следователь, я хотел навести об этом человеке кое-какие справки, но ничего узнать не удалось. Он называл себя сэром Джоном Роуэллом.

Поэтому я ограничился тем, что установил за ним пристальное наблюдение; но, по правде говоря, ничего подозрительного мне о нём не доносили.

Однако слухи о нём не утихали, росли, расходились всё шире, и я решил попытаться сам повидать этого иностранца, а для этого стал регулярно охотиться в окрестностях его владений.

Долго я ждал удобного случая. Наконец он представился — в виде куропатки, которую я подстрелил прямо под носом у англичанина. Собака принесла её мне; но я тотчас взял дичь, пошёл извиниться за свою бесцеремонность и попросил сэра Джона Роуэлла принять убитую птицу.

Это был крупный человек с рыжими волосами и рыжей бородой, очень высокий, очень широкий — этакий невозмутимый и учтивый Геркулес. В нём не было и следа так называемой британской чопорности; он горячо поблагодарил меня за деликатность на французском языке с выговором, привезённым из-за Ла-Манша. Через месяц мы успели побеседовать уже раз пять или шесть.

И вот наконец однажды вечером, проходя мимо его ворот, я увидел, что он сидит у себя в саду верхом на стуле и курит трубку. Я поклонился, и он пригласил меня зайти выпить стакан пива. Упрашивать меня не пришлось.

Он принял меня со всей скрупулёзной английской учтивостью, с похвалой отозвался о Франции, о Корсике и объявил, что очень любит этот страна и эта берег.

Тогда я очень осторожно, под видом живейшего интереса, задал ему несколько вопросов о его жизни, о его планах. Он отвечал без всякого смущения, рассказал, что много путешествовал — по Африке, по Индии, по Америке. И добавил со смехом:

— Я имель ошень много приключений, о! yes.

Потом я снова заговорил об охоте, и он сообщил мне любопытнейшие подробности об охоте на гиппопотама, на тигра, на слона и даже на гориллу.

Я сказал:

— Все эти звери очень опасны.

Он улыбнулся:

— О! no, самый плохой — это есть человек.

Тут он расхохотался — добродушным смехом большого, довольного жизнью англичанина:

— На человек я тоже много охотиль.

Потом он заговорил об оружии и предложил мне зайти в дом посмотреть ружья разных систем.

Гостиная у него была обита чёрным — чёрным шёлком, расшитым золотом. По тёмной ткани бежали крупные жёлтые цветы, они горели, как огонь.

Он объявил:

— Это есть японский ткань.

Но посреди самой широкой стены мне бросилась в глаза странная вещь. На квадрате красного бархата выделялся чёрный предмет. Я подошёл ближе: это была рука, мужская рука. Не рука скелета, белая и чистая, а чёрная, высохшая, с жёлтыми ногтями, с обнажёнными мышцами и следами давней крови — крови, похожей на грязь, — на костях, ровно перерубленных, словно одним ударом топора, где-то посередине предплечья.

Вокруг запястья шла огромная железная цепь — заклёпанная, наглухо спаянная с этой нечистой конечностью; она крепила её к стене кольцом, которое удержало бы на привязи и слона.

Я спросил:

— Что это такое?

Англичанин спокойно ответил:

— Это есть мой лучшая враг. Он приходиль из Америка. Его рубиль сабля, и кожа сдираль острая камень, и сушиль на солнце восемь день. Аоу, ошень хороший для меня, эта.

Я потрогал эти человеческие останки, принадлежавшие, должно быть, великану. Непомерно длинные пальцы держались на огромных сухожилиях, кое-где схваченных полосками кожи. Страшно было смотреть на эту руку: ободранная вот так, она сама собой наводила на мысль о мести какого-нибудь дикаря.

Я сказал:

— Этот человек, должно быть, был очень силён.

Англичанин мягко произнёс:

— Аоу, yes; но я быль сильнее его. Я надель этот цепь, чтобы его держать.

Я решил, что он шутит, и сказал:

— Теперь эта цепь совершенно ни к чему, рука не убежит.

Сэр Джон Роуэлл серьёзно возразил:

— Она всё время хотель уйти. Этот цепь быль необходимый.

Я бросил быстрый испытующий взгляд на его лицо, спрашивая себя: «Сумасшедший он или дурной шутник?»

Но лицо его оставалось непроницаемым, спокойным и благодушным. Я заговорил о другом и принялся восхищаться ружьями.

Я заметил, однако, что на мебели лежат три заряженных револьвера, словно этот человек жил в постоянном страхе нападения.

Я побывал у него ещё несколько раз. Потом перестал ходить. К его присутствию привыкли; он стал всем безразличен.

⁂

Прошёл целый год. И вот однажды утром, в конце ноября, мой слуга разбудил меня известием, что ночью убили сэра Джона Роуэлла.

Полчаса спустя я входил в дом англичанина вместе с главным полицейским комиссаром и капитаном жандармерии. Камердинер, вне себя от отчаяния, плакал у дверей. Поначалу я заподозрил его, но он был ни в чём не виноват.

Виновного так и не нашли.

Войдя в гостиную сэра Джона, я с первого взгляда увидел труп: он лежал на спине посреди комнаты.

Жилет был разорван, оторванный рукав болтался — всё говорило о том, что здесь шла страшная борьба.

Англичанин был задушен! Его почерневшее, распухшее, жуткое лицо, казалось, застыло в чудовищном ужасе; в стиснутых зубах у него что-то было зажато; а шея, пробитая в пяти местах, словно железными остриями, была вся в крови.

Подоспел врач. Он долго осматривал следы пальцев на теле и произнёс странные слова:

— Можно подумать, что его задушил скелет.

По спине у меня пробежал холодок, и я взглянул на стену, туда, где когда-то видел страшную ободранную руку. Её там не было. Висела разорванная цепь.

Тогда я наклонился к мертвецу и нашёл у него в судорожно сведённом рту один из пальцев пропавшей руки — перекушенный, а вернее, перепиленный зубами как раз по второй фаланге.

Затем приступили к осмотру. Ничего не нашли. Ни одна дверь не была взломана, ни одно окно, ни один шкаф. Обе сторожевые собаки даже не проснулись.

Вот вкратце показания слуги:

Последний месяц его хозяин казался встревоженным. Он получал много писем и тут же их сжигал.

Нередко, схватив хлыст, в ярости, похожей на помешательство, он неистово хлестал эту высохшую руку, вделанную в стену и неведомо как унесённую в самый час преступления.

Ложился он очень поздно и тщательно запирался. Оружие всегда держал под рукой. Часто по ночам громко разговаривал, будто с кем-то бранился.

В ту ночь, как назло, хозяин не издал ни звука, и слуга нашёл сэра Джона убитым, только когда пришёл отворить окна. Он никого не подозревал.

Я сообщил всё, что знал о покойном, судейским и полицейским чинам, и по всему острову провели самое тщательное расследование. Ничего не обнаружили.

И вот однажды ночью, через три месяца после убийства, мне приснился жуткий кошмар. Мне привиделось, будто рука, та страшная рука, бегает, как скорпион или паук, по моим занавескам и стенам. Трижды я просыпался, трижды засыпал опять и трижды снова видел, как этот омерзительный обрубок носится по моей комнате, шевеля пальцами, будто лапами.

На другой день мне её принесли: её нашли на кладбище, на могиле сэра Джона Роуэлла, которого там и похоронили, потому что разыскать его родных так и не удалось. Указательного пальца не было.

Вот, сударыни, и вся моя история. Больше я ничего не знаю.

⁂

Потрясённые женщины были бледны и дрожали. Одна из них вскричала:

— Но ведь это не развязка и не объяснение! Мы не уснём, пока вы не скажете, что же там, по-вашему, произошло.

Следователь строго улыбнулся:

— О, я-то, сударыни, разумеется, испорчу вам страшные сны. Я думаю попросту, что законный владелец руки вовсе не умер и пришёл за ней с той, что у него осталась. Вот только как он это сделал, я так и не сумел узнать. Это своего рода вендетта.

Одна из женщин прошептала:

— Нет, не может быть, чтобы всё было так.

А судебный следователь, всё так же улыбаясь, заключил:

— Я ведь говорил вам, что моё объяснение вас не устроит.